Ефим Рыбаков (слева) с другом Андреем Тарабыкиным во время работы на шахте
Какие люди работали на шахте?
Фронтовиков у нас вообще никого не было, поэтому мы подробностей с передовой никаких не знали. В основном там работали корейцы, узбеки и было много татар, наверное, крымских, потому что и их особенно не любили, да и они нас ненавидели. Корейцы - вот такие ребята, мы с ними отлично ладили, а эти татары были как звери, и в открытую ненавидели советскую власть. Но эта вражда какой-то открытой формы не принимала, даже дрались мы только по бытовым поводам, например, из-за девушек, а так жили вроде нормально. Правда, когда дрались, татары были с ножами, а мы без, но мы им и так пачек давали. Только один раз был серьезный инцидент, когда кореец ударил татарина ножом, но насколько я помню, этого корейца даже не судили, а этот случай как-то замяли.
Вдруг вспомнился такой эпизод из той жизни. Когда из породы сам вольфрам выбирали, то оставался очень мелкий песок, из которого были навалены очень большие кучи. Работали мы там без выходных, но строгого распорядка рабочего дня у нас не было, главное было выполнить норму, и когда у нас бывало свободное время, то, обычно, мы на этих отвалах песка лежали и отдыхали. Честно вам скажу, я тогда по молодости немного выпендривался, бравировал своей силой и мастерством, и ребята натравили на меня бороться одного здорового татарина Гайфулина. Но я же небольшой совсем, весил тогда чуть больше шестидесяти киллограммов, а он был намного здоровее и выше меня. Но как борец я знал разные приемы и несколько раз его положил. Он начал психовать и говорит мне: "Теперь давай бороться по-нашему, на поясах..." Одели какие-то пояса, и что он начал со мной делать, чуть не убил меня... Он меня в этот песок головой забивал, как кол... Ладно, я пацан совсем, а ему лет тридцать пять было. Я уже и не знал, что мне делать, но хорошо ребята нас разняли...
Какое было снабжение, быт?
Кормили нас хорошо, паек по рабочей норме: хлеб, помню, что сахар нам точно выдавали, в общем, не голодали. Жили в больших землянках, причем, корейцы жили отдельно, узбеки отдельно, и мы тоже отдельно. Правду скажу, жили мы просто как свиньи. За чистотой и тем более красотой не следили, лишь бы можно было где-то лечь поспать, зато у корейцев, помню, была идеальная чистота, а вокруг своей землянки они даже красоту навели.
Опять вспомнился один случай. Как-то мне поручили произвести взрыв на поверхности, чтобы увидеть в какую сторону идет порода. Геологи мне показали где, я зарядил, и взорвал. Но в струю взрыва попало одно бревно, а наш поселок располагался в низине, как бы в яме, и это бревно полетело туда как настоящая ракета... У меня все обмерло внутри, я только успел подумать - лишь бы никого не убило... А надо сказать, что бревна, которые использовались там, как подпорки в шахте, в тех местах были страшнейшим дефицитом. Это бревно с грохотом упало рядом с корейским домиком, оттуда выскочил какой-то кореец, схватил его и заскочил обратно в домик, но я ему и слова, конечно, не сказал...
В этом поселке я познакомился и стал жить с одной девушкой. У нас родилось двое детей, но они умерли от болезней... Бытовые условия тяжелые, больница далеко, поэтому детская смертность там была очень высокая... Я когда свою девочку лично повез в больницу, то только-только появился пенициллин. Отдал за него большие деньги, но меня обманули, продали вместо него что-то другое... Помню, когда вез ее обратно и держал на руках, все думал: "Она же тепленькая, может она еще живая?.." А сын прожил месяца три-четыре...
Когда вскоре после войны у нас родился еще один сын, то я уже свою жену к нему не подпускал, честно говоря, я ее винил в смерти наших детей, упрекал ее, что это она не доглядела... Поэтому я уже сам за ним следил, и когда он заболел, то я в больнице на врачей орал благим матом, что если с ним что-нибудь случится, то я взорву их больницу к чертовой матери... И сынок мой выжил, сейчас вот на пенсию должен выйти.
Как вы узнали о Победе?
Начальником цеха у нас был немец Шульц - хороший мужик. До этого он как-то раз неудачно пошутил: "Ребята - Победа, война закончилась!" Мы все, конечно, повыскакивали... Поэтому когда он еще раз так крикнул, то ему уже никто и не поверил, только матами его обложили. "Да клянусь вам"... Но когда мы услышали сообщение по радио, тут уже началось... Была одна сплошная пьянка... Пили, гуляли, танцевали, пели...
А вскоре после войны я написал письмо в Киевский институт физкультуры. Молодой был, наглый, поэтому написал примерно так: "Очень хочу заниматься спортом, знаю, что выиграю у всех, но школу я закончил в 40-м году, все уже позабыл, и вступительные экзамены точно не сдам..." Но из института мне прислали вызов, данные у меня были прекрасные, и меня приняли на учебу без экзаменов. Вы не поверите, но я ведь даже и на шахте пробовал заниматься. Из бура и колес старой вагонетки сделал себе штангу, что взять, пацан есть пацан, так меня хотели за это строго наказать. Это уже сейчас смешно об этом вспоминать, а в военное время за порчу имущества можно было получить по шапке...
Приехал я в Киев в сентябре 1945, и не узнал его, весь центр одни развалины... До войны мы жили на улице Ярославской дом 11 квартира 7, но нашего дома тоже не было... Почти никого из знакомых не осталось... Начал я узнавать о моей любимой Ирочке, и мне рассказали...
Всем евреям немцы сказали, что их переведут жить на новое место, поэтому пусть они будут готовы к переезду, соберут свои вещи, ценности. И отвели всех в Бабий Яр... Ирочкины мать и братик тоже ушли в Бабий Яр, а ей самой как-то удалось спрятаться, но ее выдала немцам наша соседка Вера... Чтобы наш солдат мог убить ребенка, дите... Да это же просто невозможно! А этот немец вошел во двор и просто застрелил ее... Так мне рассказала подружка Ирочки. Эта Вера еще до войны занималась проституцией, причем, ладно проститутка, так ведь своих клиентов она еще и обворовывала. Отлично помню, что часто к нам во двор приходили люди: "Ладно деньги, но где мои документы?.."
Я когда все это узнал, то хотел убить эту Веру собственными руками... Искал ее целых полгода, и нашел таки в другом районе города. Но вы знаете, я считаю, что Господь всегда со мной, он мне всегда помогал, и сейчас тоже помогает, и тогда он меня уберег от этого рокового шага:
Но я пошел и заявил на эту Веру в милицию, а мне там сказали примерно так:
- "Дорогой, те евреи, которые вернулись в город вместе с войсками, они сами и рассправились с теми, кто их выдавал... Война все списала... А сейчас уже все, если вы что-то сделаете, то мы вас арестуем и посадим".
"Так вы знаете, что она сделала?" На что они мне дословно так сказали: "Если мы будем сажать тех, кто помогал немцам, то надо полгорода пересажать:"
Думаю, что люди помогали немцам по двум причинам: во-первых, они не любили евреев, а во-вторых, им надо было как-то выживать. Причем, я и предполагал, что так и будет, потому что было много пострадавших от советской власти, много было недовольных, и вы знаете, я их где-то даже понимаю... Но только не надо было так "помогать", чтобы другие от этого погибали... Выдавать людей на верную смерть... Я им этого не простил и не прощу! Вы знаете, у меня всегда были плохие отношения с еврейской диаспорой, они меня никогда за своего не считали, но недавно я с ними поссорился еще сильнее, потому что как-то в столовой, где нас кормят бесплатными обедами, я во всеуслышание заявил: "Что те евреи, которые сейчас едут жить на халяву в Германию - это не евреи, а гавно!.. Это дрянь и сволочи!" И я уверен, что я прав! Я сейчас в Германию поехал бы, но с пулеметом... Особенно тех стариков, кто все это натворил, я бы их всех перебил... Ну как, скажите мне, можно убивать детей?!.. Я им ничего не простил...
Помню, сразу после войны в Киеве работало много пленных немцев: разбирали развалины, убирали, строили. И вы знаете, как они себя вели? Кто как, конечно, но в целом плохо. Они выпендривались, и даже смели нам тогда примерно так говорить: "Вы не выиграли, просто вас было очень много..." Меня иногда ребята просто за руки держали, чтобы я какую-нибудь глупость не сделал, но их охраняли очень хорошо, боялись, чтобы люди их не перебили... Гадкие ребята... Они нас и тогда ненавидели и сейчас ненавидят...
Когда пару лет назад я работал тапером в ресторане, то у меня был такой случай. Подошел пожилой немец, заказал какую-то мелодию, и протягивает мне пять долларов. Но вы поймите, я же не просто играю, я всю душу в это вкладываю. И вот как я могу играть для тех, кто убивал детей, кто убил мою красотулечку?!.
А так... Я себя до сих пор виню в ее гибели... Я мог бы ее спасти, но я же был совсем еще ребенок... Здоровый, сильный, но ребенок. Вина моя в том, что я не понимал ситуации. Разве мог я подумать, что они будут убивать детей?!. Мы же тогда были так воспитаны, что совсем не смотрели, кто какой национальности, нам было все равно, потому что все мы были равны, а тут вдруг такое... Но, правда, мне и в голову не пришло, что они останутся в городе, все же уезжали, и я был уверен, что и они тоже уехали...
Кто-то из ваших близких воевал?
Моего старшего брата в первые же дни войны призвали в армию. Как потом оказалось, он воевал танкистом, но всю войну от него не было никаких известий, и мы были уверены, что он погиб. И когда от него вдруг пришло письмо из Шверина, мы так сильно удивились... Я же на шахте в честь него называл себя Борисом, поэтому меня там все знали как Бориса. Но о войне брат мне ничего не рассказывал, мы были совсем разные люди, и общались мало.
Муж старшей сестры майор-артиллерист Матвей Дубинский погиб в начале войны, и пенсия, которую она получала за него, нам очень сильно помогла. Оля получила от кого-то письмо, что Матвей был ранен, но госпиталь захватили немцы, и его убили... Еще лет двадцать, наверное, она все ждала его, все не верила, что он погиб, но потом вышла замуж за американца, у них родился сын, который сейчас живет в Израиле.
Кстати, рассказать вам о том, как выходила замуж моя старшая сестра, это интересная и романтичная история. Оля познакомилась с этим Матвеем, но вскоре его забрали в армию, они переписывались, и я помню, что он воевал с басмачами где-то в Средней Азии. И пока он там воевал, у моей сестры случился гнойный аппендицит. Один из наших соседей, польский еврей, был сильно влюблен в Олю, и он устроил ее в больницу "Красного Креста", в которой врачами работали одни евреи. У нее болезнь была сильно запущена, но врачи ее все-таки спасли, и она осталась жива. К нам домой даже медсестра из этой больницы приходила и делала Оле перевязки. А этот сосед за все это платил, и когда она поправилась, то он поставил такое условие - либо выходи за меня замуж, либо верни деньги за лечение, прекрасно понимая, что у нас таких денег нет... Моя сестра плакала, уж очень не хотела выходить за него замуж, и тогда она написала письмо Матвею. Он приехал очень быстро, и у меня до сих пор перед глазами такое детское воспоминание: я во дворе лежу на раскладушке, читаю, и только слышу, как звенят шпоры - это к сестре идет Матвей... Все взрослые собрались за столом, и Матвей спрашивает этого соседа: "Сколько мы тебе должны?", и бросил ему эти деньги...
Но потом же была еще одна трагедия. После этой операции сестра все никак не могла забеременеть, лет десять они прожили, а детей все не было. Его родители даже собрание устроили, решили их развести, но перед самой войной Оля все-таки забеременела, и когда мы уже поехали в эвакуацию, в этой станице Архангельской она родила сына Юру, но Матвей своего долгожданного ребенка так и не увидел...
Вспомнился еще такой смешной эпизод. Когда на станцию Тихорецкую для беженцев подали состав, то нужно было очень быстро загрузиться в вагон. Ведь тогда как было? Подали состав, и все мигом в него садятся. Всех моих я посадил в поезд, начал им быстро кидать наши вещи, и вдруг слышу крик сестры. Оказывается, один из свертков, который я им кинул, был мой племянник-грудничок... Я его кинул, и даже не заметил этого... Юра сейчас в Нью-Йорке живет.
Вообще, потом всех моих родных братьев и сестер в Америку перетянула моя младшая сестра. И я там был, и вот что я вам хочу сказать... Америка противная страна, там противные люди, порядки, еда, но у них есть две прекрасные вещи: там платят за работу, и законы одни для всех. У меня была виза на три месяца, но я там и одного не пробыл. Почему? Отмечали какой-то праздник с родственниками, а в конце они просто свернули скатерть со всеми продуктами, и выбросили на помойку... Я их презираю за это на всю жизнь, ведь там же был хлеб!.. Хлеб - это святая еда, и выбросить его в мусорку может только негодяй... У меня если есть кусок хлеба - то я просто счастлив, а тут... Я сразу собрался и уехал... Мы же сами пережили такой голод, когда люди еле дышали, наш отец от голода умер...
Как сложилась ваша послевоенная жизнь?
В институте физкультуры учиться мне нравилось, тем более что там не было нелюбимой мною математики. Занимался всем подряд: и тяжелой атлетикой, которая тогда состояла из трех упражнений, и классической борьбой, и даже боксом. Я выступал в весе до 67 килограммов и выигрывал на многих соревнованиях: первенство Киева, Украину, но потом, когда пришло время определиться с выбором, то я остался в штанге, потому что мне нравилось, что там все зависит только от самого спортсмена, и больше ни от кого.
В 1949 году я окончил институт, и меня по распределению отправили работать реером в Кишинев. Города как такового и не было - одни развалины. Прихожу в зал "Локомотив", посмотрел на их рекорды, а у рекордсмена в моем весе толчок - 105, а я начинал разминаться со 120... Ну я им и показал класс, они, конечно, обалдели немного. Начал потихоньку тренировать, появились хорошие ученики, а в 1952 году я выиграл чемпионат СССР, который проводился в Сталинграде. Причем, я выиграл в честной борьбе у москвича Механика, но начались какие-то интриги, и мне даже медаль не дали, только грамоту. В то время тем, кто выигрывал чемпионат СССР, присваивали звание "Мастер спорта СССР". В ту пору это было почетнейшее звание, и только потом оно обесценилось, потому что его стали присваивать за выполнение определенного норматива, а я его заслужил, когда нужно было выиграть чемпионат Союза... Но на тех, кого представляли к званию, требовалась характеристика, и мне ее написали...
Один местный тренер, видно, испугавшись конкуренции, начал меня на каждом углу поливать, а он сам и главный судья соревнований, и председатель федерации и запредспорткомитета республики... Года два мы с ним боролись, но я все-таки победил. Как он меня только ни поливал, и что хулиган я, и развратник, и пьяница, а я все оправдывался... А помогло мне, кстати, в этой борьбе, как это ни странно звучит, молдавское вино. Я когда ездил на соревнования, то всегда в подарок возил много вина. Собирал у себя в номере всю спортивную элиту, делал подарки, угощал их, но сам вообще ничего и никогда не пил.
И когда в Москве прочли эту "характеристику", то мне сам Шатов - председатель союзной федерации так сказал: "Если бы в характеристике не написали, что ты пьяница, то я бы поверил, потому что подраться там, похулиганить это да, это твоя профессия, а так все херня - не верю". И во время спартакиады народов СССР на переполненном стадионе меня вызвали на помост, и объявили, что Рыбаков Ефим Яковлевич заслужил почетное звание "Мастера спорта СССР". Обычно ведь как присваивали звание? Вызывали в федерацию, и скромненько так вручали в обыденной обстановке. А тут благодаря моим завистникам и радиотрансляции на весь Советский Союз такая слава... Я был первый "Мастер спорта СССР" в Молдавии.
Потом я все время тренировал, да и сейчас консультирую. Не люблю называть себя тренером, пусть меня мои ученики так называют, если заслужил. Я ведь почему воспитал много успешных спортсменов, среди которых есть и чемпионы республики, и первый "Мастер Спорта Международного Класса" по штанге в Молдавии тоже, кстати, мой ученик. Главный мой секрет - это то, что я сам набирал себе учеников. Даже если просто на улице видел парнишку с данными, то подходил к нему и говорил примерно так: "Приходи ко мне на занятия, позанимайся недельку, и если не понравится - уйдешь". Ведь тренер - это как музыкант. Научить чему-либо человека, у которого нет данных, и, главное, желания - нельзя! Во-первых, это нечестно, да и не нужно, не надо его мучить, и тем более заставлять. Главное в моей методике - нельзя заниматься через силу, человеку должно нравиться то, чем он занимается. Я других так учу, и сам так жил, потому и считаю, что прожил хорошую жизнь, как говорится "от души". Поэтому никогда никого я не обругал, никого не выгнал, и от меня за все время только два ученика ушли, да и то их сманили.
Вот не люблю, когда учить начинают те, кто сам ничего не умеет, а таких почему-то особенно много среди начальства. И хотя я с ними никогда не ссорился, не ругался, но они знали, что я о них думаю, поэтому начальство меня никогда не любило. Характер у меня, конечно, не подарок, но такой уж я советский человек - люблю правду.
Вот вспомнил смешной эпизод. Вначале я тренировал в обществе "Локомотив", потом в "Динамо", в "Молдове", затем в "Доме офицеров", в общем, во всех обществах, и про меня в газете даже напечатали фельетон, что я получаю зарплату в нескольких местах. Ведь тогда много зарабатывать считалось позором, а я работу совмещал, да к тому же и рекорды устанавливал, а за них очень хорошо платили, и мои завистники просто бесились... Так что зарабатывал я много, но и тратил много. Ведь всего за сорок рублей тогда можно было так погулять... Все городские девчонки были мои...
А потом я влюбился в теннисистку Светлану Попович, и отбил ее у одного велосипедиста, тоже "мастера спорта". У нас родилась дочка - Ирочка... Она мое чудо и моя радость, вся в меня: добрая, остроумная.
А всего у меня было четыре жены: все молодые, красивые. У меня двое детей: Саша, Ирочка, есть двое внуков, и даже один правнук.
Какое место в вашей жизни занимает музыка?
Это моя радость и моя жизнь, поэтому я играл все время. Меня может и из школы не выгоняли и терпели, потому что я играл на всех школьных праздниках и мероприятиях, а так бы им пришлось платить музыкантам со стороны. Как-то на шахте я впервые в жизни увидел у геологов аккордеон. Они сами играть на нем не умели, а я посмотрел, вроде ничего сложного там нет, сам разобрался, и в первый же вечер я уже играл на танцах, так все просто обалдели. Но пианино я люблю все-таки больше - это раздолье, а аккордеон меня немного ограничивает.
И после войны у меня всегда было пианино. Я мог продать все, что угодно, но музыка для меня святое, поэтому я играл всю жизнь. Среди моих учеников где-то в 50-е годы был преподаватель музыки из консерватории Яненко Константин Максимович, у нас сложились очень хорошие отношения, и когда он услышал, как я играю, то чуть ли не силой заставлял меня поступать в музыкальное училище: "Послушай, люди консерваторию заканчивают, и так как ты играть не умеют, а ты даже нот не знаешь, иди учись...", и ему удалось таки меня уговорить. Я пришел поступать в это музыкальное училище, а там был такой преподаватель Гершфильд. Он меня как увидел, а я ведь местная знаменитость, афиши с моим портретом, на каждом углу висели. Так он мне так ехидно улыбнулся и говорит: "Ооо, Рыбаков, поступишь ты или нет, не знаю, но рояль ты мне перетащишь".
Начали меня проверять с самых азов, есть ли слух, чувство ритма. Я справился, тогда он меня спиной к роялю поставил и начал спрашивать: "Сколько клавиш я одновременно нажимаю?" А я опять все правильно отвечаю, но это уже трудное задание, и он начал психовать: "Не подглядывайте..." Тогда уже вмешался мой ученик: "Да пусть он сыграет, он же играет". А я в жизни по музыке никогда ни к чему не готовился, всегда импровизировал, но в тот раз я подготовил вальсы Штрауса, и как им сыграл... Этот Гершфильд аж зеленый был, потому что даже он так не сыграл бы, а я нот не знаю... Он меня выгнал оттуда, но уже на улице меня догнал знаменитый в ту пору певец Балтага и говорит: "Это вы спортсмен? Вас приняли..." Все удивлялись, да и я сам удивился, ведь конкурс был тридцать человек на место...
Но я был все время занят на разных соревнованиях, да и заниматься мне не нравились, и через пару месяцев я учебу в училище забросил. За эти два месяца, правда, выучил нотную грамоту, но все равно мне легче подобрать мелодию на слух. Бог дал мне большой музыкальный талант, но вот желания усердно заниматься, усидчивости у меня никогда не было. Вот в спорте было все наоборот: у меня тоже были отличные данные, но я и пахал больше всех, раньше всех приходил в зал, и позже всех уходил... Славу я любил спортивную, когда стоишь на пьедестале с номером один - это была для меня самая большая радость.
А про свой музыкальный талант я не переживаю, музыка для меня - это удовольствие, я играю как дышу, легко и естественно. А сейчас меня музыка и немножечко кормит, когда есть такая возможность, я подрабатываю тапером в ресторане. Вы ведь знаете, как сейчас тяжело живется пенсионерам, но видно, у государства просто нет возможности нам помочь. Но все равно я уверен, что мы идем к лучшей жизни, лишь бы не было войны - это самое главное!
| Интервью и лит.обработка: | Н. Чобану |
| Обработка фотографий: | Ю. Гончарук |